Copyright 2017 - Идринское

Немало лет потоптался на грешной земле Леонтий. Кажется, вроде бы и не жил - или жил самую малость, а уже вокруг полно других, новых людей, и мир поменялся, и не раз и не всегда в лучшую сторону. А когда вспоминаешь, скольких ты людей знал, но забыл, и которых давно нет, сколько всего должен был помнить, но не помнишь, тогда начинаешь осознавать, как коротка эта самая жизнь. Это миг, блеснувшие на темном, безмерном небе следы падающих комет. У кого-то этот след есть, а у кого-то нет. За прожитые годы уже и всех не только однофамильцев по фамилии Ярош не вспомнишь, а и родственников. А ведь сколько их было и скольких помнил!

Куреж, Теплый Ключ, Метихово - везде были родственники - далекие и близкие. За восемьдесят пять лет, ого-го, сколько воды утекло, сколько исхожено дорог туда-сюда - даже страшно порой вспоминать, где они пролегали эти стежки-дорожки, да и грехов-то, наверное, возов десять-то будет. Куда же без них, родимых. Теперь все и не припомнишь.

А вот одному маленькому эпизоду его жизни удалось перевернуть ее, да так, что круто изменило его судьбу, лишило надежд и ожидания чуда. Было перечеркнуто все. Минутную слабость, граничившую с предательством или даже трусостью, не может простить Леонтий все эти годы, и никогда об этом никому не говорил: ни родным, ни близким. Даже во сне боялся проговориться. У каждого человека, прожившего большую и трудную жизнь, обязательно есть своя тайна. Такой тайной у него была любовь к молоденькой и очень красивой замужней женщине Маше, которой уже давно нет и остался от нее только едва заметный холмик на погосте, куда он всякий раз, приезжая в Куреж, приносил ее любимые ромашки. Машка-ромашка... Вот ее-то он не забыл. Или что любил всем сердцем или это Божье наказание за предательство. Как сейчас видятся ее брови-молнии, играющие на лице при малейшем движении, омут темных глаз и брошенные как бы невзначай в дополнение ко всему две стежки-тряпочки сочных губ с манящими уголками.

Это были молодые годы, комсомольские, но не его, а ребят старше - годы разгула, объединенной в ячейки кипучей молодости и энергии, ощущение значимости, доходящей до беспредела, а молодецкая удаль граничила с самоуправством. Как ни крути, а на деревне в годы раскулачивания и образования колхозов бедняки и комсомольцы чувствовали послабление и поддержку властей и могли позволять себе многое. Помните, у Сергея Есенина:

«С горы идет крестьянский комсомол,
И под гармонику, наяривая рьяно,
Поют агитки Бедного Демьяна,
Веселым криком оглашая дол».

Их сторонились, с ними избегали встречи односельчане. Им разрешалось содрать шкуру с живого кота или кошки, пальнуть из ружья в собаку или козу, перевернуть воз сена или произвести ревизию погреба. Да и многое другое. Но особенно доставалось молоденьким девушкам и замужним красивым женщинам. Не дай Бог, кому из них посчастливится понравиться, приглянуться какому-нибудь засранцу из этой команды.

Комсомольскому вожаку уж очень приглянулась молоденькая жена соседа Леонтия, в которую-то и был тайно влюблен Левка, хотя она была старше его на четыре года. После выпитой конфискованной у бабы Мотри четверти самогона решено было супруга подвести под статью, «вредительство колхозному строю», а молодицу секретарь ячейки привел к себе в дом. Оказывается, под давлением подписал бумагу и Леонтий-малолетка. Но как потом выяснится, даты рождения и возраст никто не уточнял. Вечером состоялось знакомство с пленницей - индивидуально с каждым. Когда Левка переступил порог дома последним, то его на всю жизнь поразят глаза, полные слез: «Лева, и ты?».

В деревне она появится только в начале войны. А вот боль у Левки в груди осталась, и так он ее проносил всю жизнь и унесет с собой в могилу. Остальное же, что было, трын-травой поросло, улетело куда-то вместе с молодостью и годами. Как всякий мудрый старец его лет, понимал и чувствовал приближение, заката.- На длинном жизненном пути растерял он многих и многое. Растерял десяток родных, которых мало ценил и которым мало оказывал внимания. Многих верных друзей и товарищей, которым, кажется, обязан чем-то. Ну а никчемных людишек с мелкой душой - о тех и страдать не стоит.

Небо стало ниже и тяжелее с каждым годом, земля ближе, и от нее исходит запах покоя... Знать, пора собираться домой... Задержался... Сны навалились один другого загадочней, а самое главное - вроде бы было это когда-то. На неделе даже привиделся мешок овсяной трухи, из-за которого его в 1938 году чуть-чуть не посадили годков так на десять. Испугался тогда страшно, оказавшись под замком в комнате с «врагами народа». Мешок овсяной трухи набрал Маше, которая должна была ехать на мельницу в Пойлово. И набрал он ее возле молотилки, где шли отходы. А когда утром его для профилактики отвели на «расстрел» за баню в подшитых отцовских валенках на босу ногу, что-то предательски захлюпало...

Отпустили тогда его домой. Милиционер-курежанин Рудник так наградил его на будущее прикладом винтовки, что на всю жизнь память. Зарубил здоровую жизнь копчика - часто болел и хрустел при ходьбе, а к старости и того более. Но чаще всего снилась мать, и каждый раз находила повод корить и качала головой. То детей распустил по всему свету, то внуков лишь троих наскреб. А особенно за то, что оставил могилы родных и «уперся» в город. Да был бы город? Что за город Абакан, а тем более Минусинск. Так, больше деревни. Ну сейчас вроде бы мало-мало, а тогда? Да и строили кто? Деревенские. Уже тогда стало ясно, что деревни как таковые исчезнут. Им просто при таком отношении к ним не выжить. Чем выше цивилизация в городе, тем больше засасывает крестьянина нищета, да омут придатка, а это самое разрушающее. Теперь домик в деревне нужен для других целей. Да ведь как жили и в городе? С дач, да привозное с деревень. Сейчас даже вспоминать смешно, но ведь до шестидесятых годов половина мужского населения городов была пострижена под «сковородку». А попробуй появись «волосатик» - засмеют и из автобуса выкинут. Волосатики потом пошли - «патлы», что у мужиков, что у баб. Да брюки. Другой раз по заднице и не отличишь. Вот это было.

Иногда приторговывал. Не то, чтобы содрать три шкуры, а больше для пользы дела, и в радость людям. То ковыль соберет на малой родине, где жил, то ведро малины выставит на обозрение. Иногда и знакомый из деревни заглянет - даром отдаст. Часто в торговом ряду подшучивали друг над другом.

- А ты, видать, деревня. Бона, как фуражка надвинута на бекрень. Я тута сколько живу, не видев, чтобы городские мужики шастали в фуражках, да еще белого цвета? Как козлы с бородами.

- Ну и что, что деревня. Теперь, если хочешь знать, деревни нету. Теперя енто колония-поселение, - отвечал шуткой на шутку другой, озорно поглядывая на женщин в ряду.

- А как это колония-поселение, а?

- А вот как хошь понимай, кумекай. Деревня была раньше, когда сельский совет был. А теперя администрация и ее голова. А рыба, как известно... то-то! Вот в этом поселении и поселимся: пенсионеры, те, кто претендует на жилье по материнскому капиталу, условно осужденные, те, что готовы работать за кусок хлеба, ну и те, кто в городе не жили. Короче - пролетарии.

- Ну, а как же, издавна ведь деревня нашей кормилицей была? - допытывался любопытный.

- А теперь что город, что деревня - все питаются из магазинов. Если бы не магазины этих самых фермеров и предпринимателей, обещавших накормить и напоить страну, они и сами бы, и половина деревенских пропали с голоду. Нужно сказать огромное спасибо китайцам. Эти не дают умереть с голоду. Ни фермерам и предпринимателям, ни деревенским кормилицам, ни городскому пролетарию. Да еще ведь и одевают.

Зная крестьянскую поговорку: работу не переделаешь - решил навестить Леонтий деревню еще, и, как подсказывало сердце, наверное, в последний раз. От горы Виношной путнику открывался Байтакский хребет во всей красе. Он и на этот раз не изменил своему обычаю - был затянут туманом, а вся темная синь его опустилась на уровне земли, и поэтому была видна под туманом темная синяя его линия. Автомобиль бежал быстро навстречу со знаменитым перевалом по малознакомой дороге, ухоженной и обновленной и теперь уже навсегда похоронившей в своей толще миллионы отпечатков человеческих ног, а значит, и судеб. Мелькающие за окном и часто сменяющие друг друга пейзажи мало интересовали седого путника. Целью его было увидеть два вросших намертво камня-маяка на вершине Байтака. Так уж им было суждено на человеческом роду вершить благородные, а порой трагические дела. И каждый третий, а может, и каждый второй житель Курежа во все времена чем-то да обязан им. А может, и наоборот - слишком много тайн доверили им люди. Так или иначе, эти два склоненные друг к другу камня красного и зеленого цветов, один всегда теплый, даже зимой, а другой холодный и летом - загадка и талисман Курежа. А для других? А другие нас не интересуют!

История, круто изменившая его жизнь, произошла именно возле этих камней и так и висела все эти годы мертвым и тяжелым грузом на его сердце. Ни разу еще в своей жизни Леонтий не прошел и не проехал мимо них, не положив на них свою руку. Вот и в этот раз он требовательно положил свою холодную ладонь на руку внука, держащего руль автомобиля. Стоп! Понял команду Вовка и свернул к обочине.

«Ну, здравствуй, батюшка Байтак, здравствуй! Кланяюсь тебе на все четыре стороны. На две - за дорогу, что помогал осилить подъем при переходах и днем и ночью. На две противоположные стороны - за то, что кормил скот травой, давал выпаса и сено живности. Делился в голодные годы изобилием грибов и ягод. Дровишками на отопление. Изрезали тебя, исчертили дорогами, как меня морщины к старости лет, но тебе это только придает мудрость и мужественность. Ты по сравнению с людьми вечен, а значит, многое знаешь. Вон сколько вокруг тебя могильников старых и древних разбросано, а уж одиночных и не счесть... В разные годы жили и дружно, и воевали между собой за землю, за лес, за водопой. Пришлые государевы люди, получая грамоты, вытесняли коренных жителей. Появились беглые, каторжане, переселенцы. Всех ты их видел! А вот спокойной и мирной жизни было мало. Но я хорошо знаю, что на твоей вершине всегда говорили слова прощания, слова любви, и как ни странно - радовались первым встречам после многолетних разлук. Знаю я, что ты рано-рано утром, когда все еще спят, готовишься первым встретить солнышко и поздороваться с ним. Пусть оно светит на радость всем, пусть поют птицы, пусть растут дети, пусть будет мир. А жизнь, даст Бог, наладится.

А еще людям известно, что ты многое помнишь и знаешь. Скажи мне, не я ли проходил лет семьдесят назад вон той, едва заметной дорогой, чуть ниже камней с молодой и красивой, первой моей женщиной Машей? Проходили, ступая осторожно, чтобы не нарушить твой чуткий сон. Я или нет?! Возле этих двух камней и случилось чудо, на усыпанном тобою ковром из цветов. На одном из камней, заросшем мхом, навечно должно остаться ее имя - Маша. Это была наша с ней первая и последняя ночь. Слишком трагична была наша любовь и дорога к ней. Слишком широко тогда в ту ночь с комсомольцами были открыты ее глаза и мне вопрос: «Лева, и ты?».

И она, Маша, такую любовь принять не хотела. Я не сказал тебе тогда, старина: "Спасибо!" Прими это сейчас. За всех и за все!».

Василий Еременко, с. Куреж

Комментарии   

0 #1 Ковалевский Александр 07.03.2011 18:43
Спасибо!
Цитировать

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить



Справочник телефонов. Идринское

Идринское, расписание автобусов

Объявления на форуме Идраонлайн Ну и погода в Идринском - Поминутный прогноз погоды